Библиотека Ивана Грозного

Нечеловеческим обманом,
Наверно, дьявол искушал,
Когда царевича Ивана
Художник Репин убивал.
То посох в грудь вонзал убийца.
То кровь текла из кадыка.
И пот с лица лжеца катился.
Но заносила кисть рука.
И бил царевича он в спину.
И в страшной пытке распинал.
Как подобает жидовину,
Он ритуально убивал.
И краски смешивал лукаво,
Плевал в палитровую гнусь.
Марал историю державы
И истязал Святую Русь.
В извечной жажде кровопийства
Он расписался до конца,
Когда орудие убийства
Вложил в ладонь царя-отца.
Спала обрезанная совесть.
Но кисть державшая рука,
Как ветка сломанная, сохла
И стала, как у мертвяка.
Гноились краски под коростой.
И в смрадном таинстве холста
Напоминал державный посох
Копье, пронзившее Христа.

* *
Гроза с молоньей и раскатом
К исходу августа редка.
Но в тысяча пятьсот тридцатом
Она слетела свысока
И так ударила о землю?
Когда родился Иоанн,
Что громовым раскатам внемля,
Ломали шапки много стран.
И слух прошел в честном народе,
Что это – знак небесных сил.
За гром при ясном небосводе
Младенец Грозным прозван был.

И злые молнии играли
С ним в погремушки с первых дней.
Лишился Ваня с самой рани
Отца и матери своей.
Шипела рядом тень злодейства.
Бежала радость стороной.
И молчаливой болью детства
Был младший брат глухонемой.
Стремясь угадывать желанья
Души, закрытой для миров,
Юнец учился состраданью
И пониманию без слов.
Его, рожденного на царство,
Обрек Господь среди чужих –
Не выпуская руку братца,
Познать сиротство за двоих.
С трех лет душа осиротела.
Но церковь, вынянчив мальца,
И колыбельную пропела,
И ум вложила за отца.
И доброй матушкою стала.
И все молитвы наизусть
Читал царевич неустанно
За брата Юру и за Русь.
Смиренья дух. Алтарь и клирос.
С Христом в душе, с крестом в руке
Он на церковных книгах вырос,
Как на духовном молоке.

* *
Обняв юнца, мудрец Макарий
Спешил за чтенье усадить
И мысль, хранимую веками,
В его сознанье утвердить.
В обгон шестнадцатого века
Взрослел смышленый ученик,
Беря на ум библиотеку
Из всех сиявших в мире книг.
И карту мира от Потопа
Чертил Макарий перед ним:
– Пеласгов стан и град Скифополь,
Сиян-гора и Русалим…

Хранила русские названья
Обетованная земля.
И знал ученый отрок Ваня:
Там русский дух витал не зря.
Задолго до библейской сказки
Яр-Дон там руслом тек своим,
И наши родичи –пеласги –
Ярусой звали Русалим.
Там купола сияли славно
Еще до нашей эры, брат,
С крестом сливался православным
Гиперборейский коловрат.
Орел двуглавый гордо реял
В простор намоленной земли,
Пока бродячие евреи
В Ярусу тайно не вошли.
И пыль смешалась с небесами,
И солнце рухнуло в закат,
Когда священное писанье
Попало в руки дьяволят.
Зажглись глаза блудливой черни
В желанье росчерком пера
Свое бездарное кочевье
Вписать в религию добра.
Душа звериная мычала
В попытке выдумать иврит.
Им ужас клинопись внушала
И праславянский алфавит.
Едва сыскали грамотея
Постичь премудрость праславян, –
Наследье русов иудеи
В библейский спрятали обман.

Но в тот же век с другого Дона,
Что в море Русское течет,
Сыны славян по зову долга
Пустились в праведный поход.
Садились верные из верных
На лучших в Скифии коней
И мчались первые из первых
На клич прародины своей.
«Да, скифы мы…» – свистели стрелы.
«Да, скифы мы…» – хрипел аркан.
И знали чуждые пределы,
Что небеса ведут славян.
Они умчались молодыми,
Чтобы в походе постареть.
Враги вставали перед ними,
И из засад кидалась смерть.
Но шли и шли, крепчая в вере.
А годы медленно текли.
Но, как лосось идет на нерест,
К своим истокам русы шли.
Сквозь нескончаемую битву
Рвались. И вот он – Русалим!
И жид с притворною молитвой
Ключи от града вынес им.

И пир – горой. И в небе – грифы.
А ночью тайные ножи
Уснувших вырезали  скифов.
И мало кто остался жив.
И проклиная иудеев
За их коварство и обман,
Скатились русы к Галилее,
Разбив у моря скифский стан.
«У Лукоморья дуб зеленый…»
И Пушкин сказывал о том,
Как русский дух непокоренный
Вновь в Пеласгстине взмыл крестом.

…Хранила отчие названья
Обетованная земля.
И знал ученый отрок Ваня,
Что скифы жили здесь не зря.
Что двадцать восемь лет походных
Они рубились неспроста,
Чтоб здесь, под оком небосводным,
Для мира вырастить Христа.
Такие вот дела, ребята,
Когда умеешь в корень зрить.
И твердо знал Христос распятый
Каким копьем себя пронзить.
От острия до края древка
Святая сила пролилась.
И с тем копьем с времен тех древних
У всех побед прямая связь.
Копье судьбы – секрет искусства
Царить средь мировых элит.
Копье по воле Иисуса
Всегда во времени летит.
С ним Македонский взял полсвета.
С ним Святослав разбил хазар.
Донской ударом Пересвета
Копье судьбы метнул в татар…

* *
Макарий  мудрость Иоанну
Передавал из уст в уста:
– Копье судьбы не взять обманом,
А только – верою в Христа.
Оно его лишило муки
Смертельной раной под ребром.
Оно тебе дается в руки,
Как выбор меж добром и злом.
Молись! Не падай до проклятья.
И помни: заповедь проста –
Своих врагов прощай, как братьев,
Но сокрушай врагов Христа.
И юный царь, рожденный в грозах,
Через молитву и поклон
Копье судьбы приняв, как посох,
В шестнадцать лет взошел на трон.
И вывел рать к границам южным,
Чтоб крымцам дать свой первый бой.
Но те решили, что не сдюжат
И отступили с глаз долой.
И окрылен победой скорой,
У всей державы на слуху,
Царь отстегнул стальные шпоры
И взялся в поле за соху.
И рты разинули крестьяне:
Где раньше видели орду,
Там царь Иван, как русский Ваня,
Кладет прямую борозду.
И так легко он землю пашет,
И скор в работе полевой.
Лошадка сивой гривой машет,
Качая мерно головой.
Черна земля – богата хлебом.
И царь кричит поверх голов:

– Я ваш посредник перед небом
И ваш заступник от врагов.
Освобождаю вас от страха.
Щитом над вами – царский меч.
И сам паду щекой на плаху,
Коль не смогу вас уберечь.

Ветра над теплым полем дули.
Зарею вечер развевал.
А венценосец на ходулях
С оравой звонкою шагал.
И в жилах молодость играла.
Несли босые ноги в пляс.
Шестнадцать лет для трона мало,
Но для веселья – в самый раз.
По главной улице деревни
Катилась громкая гульба.
И шла в обнимку с Русью древней
С рожденья царская судьба.
Ему земля и небо разом
Вручили царственный венец.
Одним он миром с Богом мазан,
Да жить ему не средь небес.

* *
Народ признал. А знать кривится:                    
То тут не так, то это зря.
Князькам у сытного корытца
Привольней было без царя.
Нет меры вольнице боярской.
Пока царевич подрастал,
Казну своей замашкой барской
Ленивый лишь не опростал.

Забыв про плахи и про страхи,
В разгар народной нищеты
Вдруг объявились олигархи,
И в них – не русские черты.
Плескали брагою вельможи
Из раззолоченных карет.
Со швом седалищным на роже
Дышала похоть в белый свет.
Хрипели рты кровавой пеной.
Любил кистень, когда темно.
И на бревенчатые стены
Огонь поглядывал давно.
И словно Божия десница
Метнула искру ясным днём.
Блудницей вскрикнула столица
Под искупительным огнём.
Шалел и выл греховный город.
Кипело злато в сундуках.
И грязь, копившаяся годы,
Слезала с кожей на руках.
И с треском огненные смерчи
Коньки срывали, как щепу.
И пепел веял серой смертью
На угоревшую толпу.
Купцы на ворохе товара
Сгорали заживо дотла.
Так зло не жгли Москву татары,
Как люто Божья кара жгла.
Зола и пыль. И жалкий ропот…
Вот так Гоморра и Содом
По воле Бога и Потопа
Под Мертвым морем стали дном.
За тронный зуд Елены Глинской,
За алчный промысел бояр,
За распри с дальним, склоки с близким
Карал спасительный пожар –
За вероломных царедворцев,
Кто был «в Израиле силен»,
За бесенят, за богоборцев, –
Не за Сиян, а – за Сион…
На взятку траченная совесть
Гудела вихрем огневым.
И день страшил затменьем солнца,
А ночь – раскатом громовым.

И царь внимал знаменью свыше,
Роняя голову в поклон.
Но вдруг он колокол услышал.
Сквозь рев пожара лился звон.
Он пробивался от окраин,
Куда сносило ветром гарь.
Там обожженными руками
Язык раскачивал звонарь.
На крыльях стлавшегося дыма
Дракон над звонницей летал.
Но благовест непобедимо
И так божественно звучал.
И прослезился царь от звона.
И понял он,  в огне храним:
Москва сгорает от Мамоны,
Чтоб встал из пепла Третий Рим.
И слуг обдав дорожной лывой,
Иван помчался к звонарю.
И конь под ним с пылавшей гривой
Горел, похожий на зарю.
Через церковную ограду
Махнул скакун и рухнул с ног.
А царь за звоном слышал правду.
А, как известно, в правде – Бог.
И крикнул он, что было силы:

– Эй, кто ты, Божия душа?

И звон откликнулся:

– Василий!

И взмыло пламя, все круша.
И просветленно вскинув веки,
Перекрестился юный царь.
Звонил отныне и вовеки
Блаженный огненный звонарь.
Литой язык в разъятом зеве
Катал набатные слова
Про то, как ломится на север
В османской сбруе татарва.
Европу топчут янычары.
Над Византиею – Аллах.
И плов дымится, словно в чанах,
В упавших наземь куполах.
Ислам твердит молитву мести,
Берет в кольцо намазный гул.
Меняет крест на полумесяц
В Константинополе Стамбул.
И только Русь в беде и в славе,
В добре и в зле  пока жива.
Спасаясь верой православной,
Встает сожженная Москва.
Играют фрески расписные.
Но жилы рвут из  русских ран
Казань и Крым, как псы цепные
В тугих ошейниках осман.
И полонят, и режут с гиком.
И как тут править и царить?
Святая Русь должна погибнуть,
Погибнуть или победить.

* *
Бояре шикали змеино:
Слаба, мол, Рюрикова длань.
Насмешки царь сносил, как инок.
Ходил два раза на Казань.
То под конями лед ломался.
То мокрый снег – по удила.
Лишь царь к Казани подступался,
Как зиму оттепель брала.
Что ни осада, то – засада.
Что ни боярский сын, то – спесь.
И конским потом с самосадом
Пропахла воинская честь.
Прошелся царь по воеводам,–
Кого сместил, кого простил.
И взял того, кто из народа,
Чей родич под Донским ходил.
И тем, кто был, а не казался,
Дал харч и чин не по лаптям.
Да пережал кадык Казани
По водным и сухим путям.
Плоты под Угличем связали,
По Волге сплавили в елань.
И крепостные стены встали
Напротив города Казань.
И на Свияге Иван-Город
С Святою Троицей возник.
И приутих боярин гордый,
И приосанился мужик.
Уже попутным ветром дуло,
Удача виделась, близка.
Но тут  султан напал, на Тулу
Послав кочевные войска.

– Что, Сулейман? Подвох затеял –
От Волги русских увести?

Иван чесал недолго темя,
Да тискал бороду в горсти.
Отряд оставив на Свияге,
Рванул на помощь тулякам.
И силы черпая в отваге,
Упал на спины степнякам.
Орда бежала, словно овцы.
И блеял  хан Девлет-Гирей…
Но развернула русских осень.
Казань ждала. В Казань – скорей!  
И на Свияге кони в мыле
Едва стряхнули пену с губ,
Уже копытом землю били.
И выла медь походных труб.
Осадных пушек залп запевный
Казанцев вышиб из бойниц.
И счастлив тот, кто рухнул первым
Под гром небесных колесниц.
Волна атаки гребнем взмыла
По-над стеною крепостной.
И с головой Казань накрыло
Той багровеющей волной.
И пала волжская твердыня,
На казнь согласна и на плен.
Казань склонилась, как рабыня.
Но царь поднял ее с колен.
И дал ей хана Шигалея.
И вволю дал набраться сил,
Чтобы о прошлом не жалея,
Она вжилась в семью Руси.
Довольно алчному осману
Под русский меч бросать татар.
Давно пора понять султану.
Что держит Русь любой удар.
Приникли княжеские роды
Да прикусили языки,
И ощутили благородство
И твердость царственной руки.

* *
Но, словно молниевый росчерк,
Скосила хворь среди хвальбы.
И где набраться сердцу мощи,
Чтоб удержать копье судьбы?
И гнет к земле и ломит плечи.
И смотрит в душу остриё.
В бреду молитва плохо лечит.
И прочь летит судьбы копьё.
Сквозь жар царь слышит ярый шёпот.
Измена жалит, как змея.
И трон дрожит под гулкий топот
Ожидовлённого жулья.
И заговорщиские кубки
Сдвигает подлая молва.
Глядят Сильвестр, Адашев, Курбский,
Как в руки к ним идет Москва.
Мятеж боярский у постели.
Царевич бросил грудь сосать.
А думцы вновь не захотели
Цареву сыну присягать.
Жена бледна. И скорбен шурин.
И ересь вертится юлой.
Но собирает травы Юрий,
Блаженный брат глухонемой.
Он бродит чистыми полями,
Глазами ясными глядит.
Не расстается с братом днями,
Ночами лоб ему студит.
И меж горячих губ отвары
Вливает, слезы уроня.
Годами юн, а сердцем старый –
Единокровная родня.
Он все в себя вбирает страхи,
Болезнь и боль, и грех, – как гнет.
И у постели, как на плахе,
За брата голову кладет.                  
И царь беспамятную руку
В ладонь знакомую вложив,
Идет, как в детстве, на прогулку,
Бесстрашно веря в то, что жив.
И в срок заваренная травка,
На отчей росшая земле,
Ведет Ивана на поправку.
И снова правит он в Кремле.
Как раз бы посохом ударить
Да бросить головы к ногам,
Но царской милостью он дарит
Прощенье всем своим врагам.

– Я верю каждому без клятвы.
Мне каждый русский – кровный брат.
И если вы – аристократы,
То, значит, арии сто крат.
И путь наш вечности подобен.
И Русь хранит небесный взгляд,
Как в Русалиме Гроб Господен
Хранит арийский коловрат.
И не затем мы в мир приходим,
Чтоб на своих рубахи рвать,
А – доброй памятью в народе
Себя потомкам завещать.

* *
И Русь баюкала Россию,
Чтоб мощь державная росла.
Романова Анастасия
Свою династию вела.
Она в замужестве счастливом,
Многолюбива и светла,
Наследника царевой силы,
Ивану на руки дала.
Лаская сына нежным словом,
Хвалу царь небу воздавал,
И в честь прапрадеда Донского
Кровинку Димой величал.
Малец отцовских глаз не прятал,
Внушал открытым взглядом мысль,
Что жив в нем Август-император
И Святослав, и Гостомысл.
В нем Рюрик брови хмурил словно
И Мономах, и Невский жил…
Весьма богатой родословной
Царь Грозный сына наградил.
Прикрыв могучими плечами,
На чадо он смотрел часы.
Так сыновей своих качают
В них отраженные отцы.
Сердчишко бьется реже-реже.
Вот-вот наследничек заснет…
Другого Дмитрия зарежут,
А этот сгинет в бездне вод.
И дьявол, сытый местью новой,
Умоет кровь с жидовских рож.
И надоумит Годунову
Подкинуть ритуальный нож.
И в грудь царевича Ивана
Вонзится яд тупой иглой.
И кровью посох Иоанна
Измажут репинской рукой.
Лишь пятый сын царёвый, Фёдор,
Взойдет на трон, чтоб править вновь.
Но разве будет дело твердо.
Когда под ним дымится кровь?

* *
Судьбы не зная, но в тревоге
Царь крест спасительный кладет,
И с верной думою о Боге
В святой сбирается поход.
С ним сын, жена и брат, и други.
И к белозерским берегам
Тугие вёсла гонят струги
Назло теченью и волнам.

Который день душой вещуя,
С качливых струганных мостков
Глядит в излучину речную
Монах опальный, Топорков.
Он – старый друг отца Ивана,
Игумен и хранитель дум.
И крестит он прогал тумана,
Откуда ветер шум надул.
Последний взмах тяжелых весел.
Поклон царю. Поклон царя:

– Хоть припозднились мы, как осень,
Но сердцем чую, что не зря.

Хозяин встретил со словами:

– Узнаешь средь моих икон,
Что ты Господними путями
На Белозерье приведен.

Обняв и словом приголубив,
Подав для поцелуя крест,
В святые каменные глуби
Повел гостей своих мудрец.
За скромный стол сажал с молитвой,
Снимал усталость с душ и с ног.
И разговор неспешный лился.
И цвел лампадный огонек.
Луна карабкалась из тучи
По монастырскому кресту.
И пробивался в келью лучик
И плыл по царскому лицу.

– Судьба меня страшит, как яма.
И чувств, и мыслей бурелом.
Святой отец, скажи мне прямо,
Возможно ль царствовать добром?
Держать великих в послушанье?
Не силой править, а умом?

И Вассиан к свече тишайшей
Склонился изможденным лбом
И молвил тягостно и  глухо:

– Господь тебя благослови.
Власть – одинокая старуха,
Она не ведает любви.
И только перед сильным мира
Трясутся Божии рабы.
Ты должен в руки взять секиру,
Тогда вернешь  копье судьбы.
Боярской думе веры нету,
Она «в Израиле сильна».
Для знатной твари звон монеты
Дороже, чем сама страна.
Не наш характер у богатства,
Он – иудейский испокон.
Вооружась духовным братством,
Иди к народу на поклон.
На кнут и пряник нет надежды.
Тебе державный посох дан.
Как твой отец был самодержцем,
Так будь и ты им, Иоанн.
И свято верь, что Божья милость
Не покидает сроду нас…

Вдруг в келью дверь сама открылась.
И к ним вошел паломник Сваст.

И двое спутников в сутанах
Явились с ним, поклон творя.

– Мы шли пешком из Пеласгстана
Увидеть русского царя.

– Я удивлен! Как будто к сроку
Нас провидение свело.

И братьев с Ближнего Востока
Расцеловал Иван в чело.

– Перед тобой волхвы-этруски,
Светлейший царь, последний род.
В названье  нашем – корень русский
И в жилах та же кровь течет.
И  мы, и ты  – потомки русов,
Что мир взвалили на хребет,
И прорвались под тяжким грузом
Из первобытной тьмы на свет.
Да, русы мы и Божьи дети,
Вожди среди племен иных.
И сорок тысяч лет на свете
Мы жили, как среди немых.
Они тянулись к нам за словом,
Но лишь мычали по слогам.
И кожным битумным покровом
Чужими были, светлым, нам.
Но от Сунгиря до Кармеля,
От Пиреней и за Урал
Мы всех учили, как умели,
Тому, что русский ум создал.
В библейских сказках нас забыли.
Но нами путь наш не забыт.
Мы воздвигали город Библ
За тыщи лет до пирамид.
А после – сами пирамиды.
Священный город Русалим,
Где ныне здравствуют семиты,
С плеча славян достался им.
И православной веры храмы,
И колесо, и письмена,
И речь сама от слова «мама»
До воя смертного – «война», –
Все нами нажито веками:
Металл, распаханный простор
И даже – мыслью и руками
Творимый свастичный узор…
На наших русских колесницах
Пылили римлянин и грек.
На наши светлые божницы
Дивился смуглый человек.
Как в школу жизни, вслед за русом
Входили в храмы племена.
И в наши мифы, как ни грустно,
Свои вписали  имена.
А мы торили путь-дорогу,
Оставив опыт тысяч лет
Тому, кто мог по воле Бога
Учиться, глядя в русский след.
Мы истекали светом знанья.
Порою падали без сил.
И Высший Разум Мирозданья
Для нас Судьею Высшим был…

Смотрел Иван и в узкой келье
Увидеть стены он не мог, –
Сквозь них, как в детской колыбели,
Качался мир у царских ног.
Он плыл в клубах вселенской битвы,
И мгла несла его, свистя.
Мир беззащитным был, как Дмитрий,
Совсем, как малое дитя…
И древний волхв, склонив седины,
Изрек, превозмогая грусть:

– И Русь твоя, и Пеласгстина
Одна и та ж – Святая Русь.

И Сваст приник в земном поклоне
К траве на берегу реки.
Ростками выбросились корни
Из-под творящей крест руки.
И изумленный царь склонился,
Увидев, как! земля жива.
И просияли светом лица
И венценосца, и волхва.
Земля родная, словно книга
От Пиреней и до Саян
Открылась им единым  мигом.
И страстно вымолвил  Иван:

– От моря Белого до Крыма,
От русов-викингов до нас
Мы крест и меч непобедимо
Несли и понесем сейчас.
Другим наш скипетр не по чину
И не по силе наша стать.
Мы сроду даром всех учили, –
Пора долги нам возвращать.

А Сваст воззрился неотрывно
В упор и в глубь очей царя.
И словно падала с обрыва –
С небес холодная заря.

К зиме готовилась природа,
Глядясь в речные зеркала.
Луна своим извечным бродом
Шексну у камня перешла.
И обронила яркий веер,
И скрылась в чаще на бегу.

– Всегда за чистой отчей верой
Паломник юга шел в тайгу.
И эти призрачные реки,
И лес у каменных вершин
Переносили в мифы греки
Из наших сказок и былин.
И воедино мысль и вера
Слились в седые времена.
И стала мудростью Шумера
Сильна арийская страна.
Наш корень «рус» – всему основа,
На нем стоит язык землян.
Вначале точно было слово,
И слово было у словян.
По всей планете пахнет Русью.
Где ни копни – родная кость –
От Пруссии и до Ярусы…
Но за добром крадется злость.
Трещат основы мирозданья,
Уже готового упасть.
И размножается стяжанье,
Царит губительная страсть.
От католических набегов,
От протестантских лживых харь
У нас не стало оберегов,
Опричь тебя, наш светлый царь.


И Сваст у спутников в сутанах
Тяжелый сверток в руки взял
И протянул его Ивану.
И, дрогнув голосом, сказал:

– Вот здесь – вся жизнь первонарода,
Вот здесь – земной первоязык,
Здесь – правда русов и свобода…
Владей! Да будешь ты велик!

И развернув лоскут багряный,
Иван насмелился взглянуть.
С обложки охрою румяной
Сверкнула надпись: «Русский путь».
И ослепленный правдой света,
Прикрыл глаза ладонью он.
…Очнулся. Сваста рядом нету.
Лишь Вассиан творил поклон.

Среди лампад и ликов строгих
Молился царь со всей семьей.
И Вассиану падал в ноги
Восторженный глухонемой.
Царь верил брату верой братской
В его природное чутье.
И все сильнее мертвой хваткой
Сжимал он посох, как копье.
Когда ж в обратную дорогу
Их караван несла Шексна,
Забил блаженнейший тревогу,
Напуганный виденьем сна.
Грозил он бледною рукою
Воде холодной за бортом.
И разговаривал с рекою
Бескровным искривленным ртом.
И за кормилицу хватался,
Из рук ее младенца рвал.
А царь спокойно улыбался
И братца нежно обнимал.
Тогда заплакал тот без силы.
Но в миг печаль его прошла,
Когда, смеясь, Анастасия
Младенца на руки взяла.
И на ночь к берегу причалив,
Они дремали у костра.
И кроны темные качали
Вверху студеные ветра.
Тугие клинья птиц пролетных
Тянули с жалобой на юг,
Когда под сходней переметной
Лихой волной качнуло струг.
В береговой ударясь камень,
В объятьях няньки роковой
Царевич Дмитрий в воду канул,
Как и предчувствовал немой.
…И черный сглаз Максима Грека
Такой предсказывал конец.
И мир несчастней человека
Не знал тогда, чем царь-отец.

* *
Но Русь ждала. Во мгле кромешной
Ивану русский путь блистал.
Отец в нем плакал безутешно,
А царь – на троне восседал.
К придворным ласков и к народу,
Полдня стоял у алтаря.
И проводил в молитвах годы,
Бояр в безбожии коря.
И наставлял он непрестанно
Отбросить зависть и вражду.
Но убеждался постоянно:
Не страшно им гореть в аду.
Измены, низкие забавы.
И нет раденья за страну.
А царь опять казну прибавил.
И с боем Астрахань вернул.
Но снова смута ходит рядом.
Плетется заговор окрест.
И крутит «избранная рада»,
И сам Адашев, и Сильвестр.
Скользят придворные налимы.
Анастасию губит яд.
Грозятся с юга караимы.
Ливонцы с запада грозят.
Но вдруг царь в храме слышит шепот:

– А сядь на лошадь без узды,
Тогда поймешь под конский топот,
Какое царство без грозы…

И он роняет взгляд бессильный.
Пред ним юродивый – ползком.

– Зовут-то как тебя?
– Василий…

И голос, кажется, знаком.
И обгорелая до локтя
Кладет знамение рука.
И удаляются лохмотья.
И звон доносится слегка.
Взглянул в упор Христос распятый.
Перекрестился бледный царь.
И будто в колокол набатный
Ударил огненный звонарь:

– Смотри, пока ты нежишь сердце,
Пока ты душу бережешь,
Твои молитвы точит ересь,
Твои слова сжирает ложь.
Твои указы моль дырявит.
И олигархи доят власть.
Кремлевской суетной ораве
Твоя казна уходит в пасть.
Рассохлась рубленая плаха.
Секира старая плоха.
Тебе ли, словно Мономаху,
Бояться казней, как греха?
Да, на Руси не знали казней.
Но то в какие времена!
Тогда красивой доброй сказкой
Была славянская страна.
Спроси у памяти Донского,
Как он сподвигся на удар,
Когда на поле Куликово
Иуды двинули татар.
Там десять тысяч пучеглазых
Легли под русские мечи.
Живуча ересь, как зараза,
И лаской мир не излечим.
Христа растили  предки наши
Не для жидовского креста.
И меч твой должен быть размашист,
Чтобы душа была чиста.
Ты мягок сердцем, царь Иване.
Гляди, потом не пожалей,
Когда от клича «Гей, славяне!»
Жиды оставят только «гей…»
Ты строишь храм, они- пивные.
Что ни меняла, то – Абрам.
Как ни крути, они – иные
И супротивны сроду нам.
Пролезли с запада и с юга
Потомки выбитых хазар.
Их не увидишь в поле с плугом,
Они – где власть и где – базар.
И прогрызая все, как крысы,
Уже в князья нашли ходы.
Но ничего, опричь корысти,
Вовек не стоят их труды.
Они всегда дыханьем смуты
Качают веру и престол…

…То лезут польские иуды
Московской власти под подол…  
…А вот склоненному над картой
И расслюнявившему рот,
Суют иуды Бонапарту
В карманы деньги на поход…
…А вот в карету Александра
Бросает бомбу иудей…
…И Николая ждет засада
Жидами вскормленных идей…
…И новый репин пишет косо
Историю наоборот:
Войны гражданской острый посох
Вонзает в лоб себе народ…
…А вот Адольфу в китель драный
Сион сует задаток свой,
Чтоб Гитлер выстроил Израиль
На жертвах новой мировой…
…И Шар Земной лежит изранен.
Кричать «Победа!» нету сил.
Зато уже стоит Израиль,
Как будто он и победил…
…Хрущев – правитель самостийный,
Как шубой с барского плеча,
Землею нашей в Пеласгстине
Израиль дарит сгоряча.
За что, славяне? Почему так?  
А что хотели вы еще,
Когда – пархатый Перельмутер
На самом деле тот Хрущев…
В России строят Иудею.
Скупил страну сионский банк.
И точит камень Мавзолея
Кровавой каплей Ленин- Бланк…
То нас Чубайс под локоть двинет,
То президент прицел собьет,
То, как Израиль Палестине,
Кобзон нам реквием споет…
…Не для того ли Борух Эльцин
Царя с семьею распинал,
Чтобы племянник, Борух Ельцин,
В Барвихе мирно доживал?
Вы у Циновера спросите
И у Ридигера, да,да,
Как залетела в Храм-Спаситель
Шестиконечная звезда?

И как звездой пятиконечной
Масоны русичей клеймят?
Как на огне подземном вечном
Солдаты без вести горят?
На исторических руинах
Страдает памятью страна.
Кровавым посохом с картины
Вся  правда русских казнена.
Историю великороссов,
Как паразит, сосет Сион.
Копье судьбы, что Гитлер бросил,
Поднял картавый Пентагон.

Кочевники, не надо «липы».
Отечества нам сладок дым
От русых пирамид Египта –
До городища Аркаим.
Все сорок тысяч лет до «вашей»,
А там еще прибавьте две,-
До «вашей» эры было нашим
Все то, что было на Земле.
И аж от Финского залива
Через Сибирь туды – сюды
И там, за Беринга проливом,
Шли праславянские следы.
Скажу, завидовать нам не фиг.
Не зарекаясь от сумы,
Рожали в муках крекинг нефти
И паровоз, и космос – мы!
И радио, и телеящик,
Компьютер,.. бешеный «Харлей»
Два наших мужика пропащих
Собрали между стопарей.
И почву этой эры ржавой
Пронзя, но не нарушив связь,
Литературная держава
До «вашей» эры родилась.
Прости Кирилл, прости, Мефодий,
Но наша письменность древней.
Славянорусские афони
Давно собаку съели в ней.
И разбрелись по белу свету
С добром, а не наоборот.
И подсказали Архимеду,
Как смастерить водопровод.
И знайте, люди-человеки,
Что с легкой нашенской руки
Пошли и майя, и ацтеки,
По сути – наши мужики.
И что Колумб туда поперся?
Чего там было открывать?
Ивана бы спросили просто,
Уж он сумел бы втолковать,
Что, мол, Аляска – русский берег,
Хоть так, хоть этак повернуть,
Что нет и не было Америк,
А был и есть славянский путь.
Что всех земных цивилизаций
Одна, славянская, древней.
Я не к тому, чтобы зазнаться,
А я к тому, что нам видней.

Но вновь у нас столпотворенье
Чужих имен, иных племен.
От сионистского правленья
Падет российский Вавилон.
Иуды перемоют кости
Небесной вере христиан,
Не то,  что «Мир», а даже космос
За деньги скинут в океан.
Они пробоину на «Курске»
Закроют орденом в Москве.
…Они гордятся тем, что Курбский
Стал перебежчиком в Литве.

* *
Царь наугад откроет книгу,
Что волхв оставил в дар ему,
И с глаз его спадут вериги,
И даст строка простор уму.

«…А по Руси Ближневосточной
Вокруг богатых городов
Шныряли, роясь в ямах  сточных,
Семиты смешанных родов.
Бродяжьи души – козопасы,
Кормясь звериным молоком,
Они зубами рвали мясо,
Не зная, что такое дом.
Но алчность жарким углем тлела.
Ножи сверкали вдоль дорог.
Праща разбойничья свистела…
И надоумил русов Бог:
Не через меч ума прибавить,
А дав несчастным хлеб и кров,
За тыщу лет мозги им вправить,
Не превращая их в рабов.
Как благо, дали им работу,
Учили строить и пахать.
Они же всем иным заботам
Предпочитали жрать и спать.
Да и плодились, чтоб им пусто,
Быстрей, чем мухи, например.
И стало больше их, чем русов
В великом  городе Шумер.
И город пал от их разврата,
От их презрения к труду.
В нем знали письменность когда-то,
Из камня плавили руду,
Стояли башни крепостные,
Почти такие, как в Москве.
И коловраты расписные –
У божества на голове.
Шумер Сумиром звался гордо –
«Весь Мир» по-русски значил он…
Но покидали  русы город,
Чтоб строить новый – Бабилон.
В честь Бабы – ласковой богини,
Его Бабилом нарекли
И с пожеланьями благими
Призвали жителей Земли.
Пустили всех, кто знал, хоть слово,
И научили говорить.
Но кочевые орды снова
Явились рушить и зорить.
И вот тогда, создав Египет,
Чтоб не накликать вновь беду
И отвести от мира гибель,
Решили русы всю орду
Собрать в Суэцком перешейке,
Отдать в их руки власть и труд, –
Авось, избавят от нашествий,
Когда, как люди, заживут.
Но прежде нужно самым лучшим
Науку жизни преподать,
Чтоб отказались бить баклуши
Да Бога стали уважать.
И вот в Синайскую пустыню
Повёл их русский Моисей,
Чтоб вбить им в головы пустые
Плоды божественных идей.
И от заставы до заставы,
Где только пекло впереди,
Твердить он «избранных» заставил:
«Не возжелай…», «Не укради…»,
«Не обмани до смерти самой…»,
«И не предай…», «И не убей…»
Так вёл семитов к православной
Древнейшей вере Моисей.
И вёл к земле обетованной
Он по египетской Руси
Людей, покуда бесталанных
И не похожих на мессий.
Людей, что не были народом,
Не знавших родины своей,
От аравийских беглых родов
Принявших прозвище «еврей».
Еще их звали – «люди смерти»
За то, что знали лишь  разбой.
Передувал их знойный ветер,
Как пыль, по жизни кочевой.
И все же этих инородцев
Избрали русы, как ни жаль,
На дне вселенского колодца
Принять Синайскую скрижаль.
Закончив труд сорокалетний,
В походе умер Моисей.
Но кочевого ветра дети
Предали дело жизни всей.
И тем предали веру в Бога.
И ворвались в Иерихон.
У них своя была дорога –
В потемки дьявольских времен…»

* *
В раздумье царь… И кони шагом
Бредут на север сквозь пургу.
И ветер машет белым флагом
На радость тайному врагу.
Спят сыновья в санях обозных.
Сучат вожжами кучера.
Москва за дымкою морозной
Оставлена еще вчера.
Скрипят гужи, оглобли стонут.
Полозья с вызвизгом скользят.
И на сугробах дровни тонут,
Казну с иконами везя.
Понура стража верховая.
Похож на бегство переход.
Не льется песня удалая,
Когда метели полон рот.
И темен царь и мрачен взглядом.
Тулупы свалены у ног.
Хотя и много верных рядом,
Но венценосец одинок.
И никому открыть не может
Жестоких дум, что душу рвут.
Исподтишка сомненья гложут.
И мысли, путаясь, бегут.
За двадцать долгих лет на троне
Он посох кровью не марал…
Взмолясь заснеженной иконе,
Ответ у Господа искал.
Невмоготу. Как петля - горло,
Сдавило царское тягло.
Москва – царю враждебный город.
Признаться в этом тяжело.
И вновь ему донесся шепот:

– Ты сядь на лошадь без узды.
Тогда поймешь в разгар галопа,
Какое царство без грозы.

И царь с замерзшим  комом в глотке
На перепутье крикнул в рост,
Чтоб к Александровой Слободке
Пошибче правили обоз.
А по-над Лаврой звоны вились.
И как от луковиц, глаза
От куполов ее слезились.
И под кошмою образа
Он согревал, ладонью гладя.
И солнце выронило шелк.
И Сергий Радонежский рядом
По глади шелковой прошел.

С сынами Федором, Иваном
Царь раньше солнышка вставал
И благовестами туманы
Над Слободою разгонял.
По колокольному таланту
Он сам известный был звонарь, –
Себя придворным музыкантом
Любил назвать шутливо царь.
Крючковой записью владея,
Иван Васильич сочинял.
И взглядом светлых глаз теплея,
Церквам стихири  рассылал.
Часа по три служил молебен.
С опричным братством в хоре пел.
И вырос на духовном хлебе
Спецназ богоугодных дел.
С утра бойцы поклоны клали.
Потом царь книги вслух читал.
Кем для Ивана был Макарий,
Тем сам для воинов он стал.
И перед ними плыл Скифополь,
И Святослав, и Пересвет.
И отлетал, как жалкий вопль,
От них презренный звон монет.
Царь ересь мел с изменой вместе.
И шли в опричники к нему
Не по богатству, а – по чести,
Не по родству, а – по уму.

– Тем меньше тень, чем выше солнце.
И чем дороже сердцу Бог,
Тем нам ясней, что каждый создан
Лишь быть подошвой его ног.
Гордыня пыжится от фальши.
И нет в тщеславии ума.
Чем дольше тень, тем солнце дальше.
И пожирает облик тьма.
Так что ты хочешь, человече:
Смиренный дух или почет?
Смотри, гордыня искалечит,
И лишь смиренье вознесет.
Не каждый князь достоин чести.
А званье – звон и пустота,
Когда оно – с наживой вместе,
В нем нет ни чести, ни креста.
А что на то, опричник, скажешь,
Что жид всегда обманом сыт?
И лишь когда его накажешь,
Тогда и Бог его простит.

– Господь велик в своем прощенье.
На всех снисходит благодать.
Но жид, не ведавший крещенья,
Не может и прощенья знать.

– Востро держи, опричник, уши.
Смотри – глаза не отводи.
И знай: любой воришка лучше
Ожидовлённого судьи.
Не дай сшибить себя со следа.
Хитер подкидыш Сатаны:
То он – под именем соседа,
То – под фамилией жены.
Успел разжиться знатным родом
И тоже, вроде, дворянин.
А приглядись к носатой морде,
И сразу видно – жидовин.
В одеждах, золотом расшитых,
Да в окруженье жалких слуг
Ему все мнится шито-крыто,
Мол, не возьмете на испуг.
Но вы на то и власть от Бога,
И каждый в Господе велик,
Чтоб двери вышибить с порога,
Коль за порогом – еретик.
В его раскаянье не верьте, –
От Каина повелся жид.
И он с рождения до смерти
Не знает, что такое стыд.
Залез в обличия людские,
Что волк двуногий, иудей.
Жидва, что звери городские,
Ведут охоту на людей…
Так наставлял меня Макарий,
И я учить вас буду так.

Опричник с чистыми руками.
Опричнина – святой кулак.

* *
И забелевши казанками,
Вернулся царь Иван в Москву.
И те повинны были сами,
Кто не склонил пред ним главу.
Худой с запавшими очами
От тронных дум и от поста,
Он как-то враз огруз плечами
Под ношей русского креста.
Три сотни воинов небесных
С метлой железною в руках
Мели столичный град от бесов,
Аж пыль стояла в облаках.
И жадность царь равнял заразе.
Олигархический успех
Считал он поводом для казни,
Поскольку страсть к богатству – грех.
Пока страна карман латала,
От жира лопалось жулье.
Не для тебя и Русь Святая,
Коль ты живешь не для нее.
И встал народ с престолом рядом.
И тот, кто гол был, как сокол,
Поднял топорик с хитрым взглядом,
Чтоб затесать опричный кол.

И в самый раз прошла зачистка, –
Война стояла у дверей.
И Курбский был с врагами близко.
И шел в Рязань Девлет-Гирей.

* *
Эх, Курбский, бывший друг царёвый,
Наместник в Дерпте, дворянин,
А оказался – жид махровый
И никудышный семьянин.
Сынишку – первенца, младенца
С женою бросив, ночью сбег.
И вот поляков, венгров, немцев
К заставам русским приволок.

Царь Грозный встречь направил войско.
А сам свернул на большаке
С женою Курбского по-свойски
Поговорить о муженьке.
Хотел изведать мимоходом,
Чем жил изменник, чем дышал,
И как пошла против народа
Его заблудшая душа?

– Живешь, княгинюшка, в достатке,
Гневлю ли Бога пред  тобой?

– Жила я раньше мужней взяткой,
Теперь – народною судьбой.

– Пошто ты с ним не убежала?

– К иуде сердце не лежит.
Я от него дитя рожала,
Не разумея, что он жид.

– Да и на мне вина  несметна:
Не разглядел, не разгадал.
Теперь я вижу больше света,
А раньше видеть Бог не дал.

И царь переменился духом.

– Злом за добро платили мне,
Чтоб я душою, зреньем, слухом
Отныне чуял зло вдвойне.
Нам потерпеть еще бы малость.
Господь, помилуй и спаси!..
Как ты легко с жидом рассталась,
Вот так бы надо – и Руси.

Во двор ворвался всадник рьяный
И на дыбы взлетел, буян.

– Там воевода пал от раны…
Я – за него, отец?
– Иван!
Ты больно прыток, мой царевич,
И в пекло лезешь за двоих.
Так что, покуда взматереешь,
Пообстреляйся в рядовых.
А там, пускай, за воеводу
Тимошкин сын встаёт, Ермак.
В любом огне он знает броды.
С него и – спрос, коль что не так.

И царь вдогон пустил гнедого
За удалявшимся юнцом.
Но молодым не станешь снова,
Коль стар душою и лицом.
На лбу глубокие морщины
Сбегались к сдвинутым бровям.
Ручьи седин стекали клином
В кольчужный ворот по краям.
Устав, коня пустил он шагом.
И слез – в повозку пересесть.
Не верилось, что в этот август
Ему всего лишь тридцать шесть.
Вчера стоял он на молитве,
И грудь теснилась, как в тисках.
Поддержит ли Всевышний в битве
Его опричные войска?


Песчаный берег по-медвежьи
Скребла прибойная вода.
А на балтийском побережье
Сдавались русским города.
За Нарвой флаг спустила Рига.
Несла Литва свои ключи.
И лишь над палубою брига
Свистели красные мечи.
Хватая ветер парусами,
Бриг в море рвался, окружён.
А по бортам его, свисая,
Казаки лезли на рожон.
На ют царевич вихрем взвился,
Крепил к флагштоку русский стяг.
А вкруг его Ермак рубился,
Не отставая ни на шаг.
И бой гремел с кормы до носа,
Кипела схватка за штурвал.
Но развалив мечом матроса,
К штурвалу сам царевич встал.
Корабль, кренясь на развороте,
Покорно бросил якоря.
И все  суда во вражьем флоте
Спустили флаги под царя.
Вскричал царевич с хрипом в горле:

– Вот берег, данный русам в дар!
Варяжским было это море.
Варяг и арий – через «ар»…
Здесь русы-арии когда-то,
За много тысяч лет до нас,
Хранили эти земли свято,
Как должно нам хранить сейчас.
И русский дух свободно реял
От волн варяжских – за Сибирь.
Привет, страна Гиперборея!
Привет, отеческая ширь!

Здесь каждый камень русов помнит,
Ветра их голосом поют.
И в каждом озере и пойме
Их отражения плывут.

Протер свой меч о парусину
И молвил вдумчиво Ермак:

– Кто ж одолел такую силу?
Да и откуда взялся враг?

– Не враг, а пришлый люд потоком
За русом брел в любую новь.
Лавина с Ближнего Востока
В веках размыла нашу кровь.
Но мы свое берем по праву.
Жаль, с опозданием  пришли.
Здесь иудейскою отравой
Пропитан каждый метр земли.
Благодарю вас за победу.
Хвалю за ратные труды.

Довольно уж грозить нам шведу,
Когда угроза нам – жиды.

* *
Опять душа  саднит от терний,
Что в пору ангелов кричать.
Сто казней в год… Рука не терпит
Опричный колокол качать.
Иван, нательный крест сжимая,
Стихири шепчет небесам.
Насколько крепнет Русь Святая,
Настолько он слабеет сам.
А ведь еще недавно верил:
Все люди – братья во Христе.
Но иудеи, аки звери,
Дитя распяли на кресте.
И слезы с кровью вниз стекали.
И вены вспоротые жгло.
И из порезов пять стаканов
Пуриму в глотку натекло.
С дружиной царь ворвался в Полоцк,
Согнал иуд на лед речной.
И всем жидам, рыдавшим в голос,
Надели шлем берестяной.


Истошно головы горели
И прожигали красный лед…
Река от страха на неделю
Пустилась раньше в ледоход.

…От половодья земли чище.
И посох выглядит копьем.
Но сатанинские волчищи
Грызут окраины живьем…
И шлют проклятья Иоанну,
Идут Ливонскую войной.
Горит рязанщина под ханом.
Заходят тучи над страной.
Просевший под иудой запад,
И юг, подкупленный жидом,
Почуяв свежей крови запах,
Опять накинулись гуртом.
И в круговую бойню бросясь,
Царь знал одно в кромешной мгле:
Сион – последний богоборец,
А Русь – за Бога на Земле.
И сгинет дьявольская каста.
Копье вонзится в Сатану,
Когда святая книга Сваста
Объявит Библии войну.


Слова верней меча в деснице
Идут сквозь гневные века.
Который год Ивану снится
Чертеж печатного станка.
Но с пробужденьем явь стирает
Рисунок сонного ума.
Вселенский разум с ним играет.
Но кроет все земная тьма.
Вот он бредет по полю брани,
Крестя загубленных бойцов.
И слышит клекот из гортани.
Но разобрать не может слов.
Ведет Ивана дальше свита.
Но вдруг его пронзает дрожь:
Лежит стрелец и тянет свиток –
В крови пропитанный чертеж.

– Спасти! Немедля!

– Лекарь, живо!

– Да чей ты будешь, брат-солдат?

– Иван я, Федоров.

– Служивый,
Обнять тебя я шибко рад.
Станок мне твой полгода снится.
Видать, Господь тебя послал.

От боли воин сжал ресницы
И тут сознанье потерял.
Его в шатре лечили царском.
У изголовья царь сидел.
И подносил отвары с лаской.
И обсуждал громаду дел.

– А труд на нас лежит огромный –
Печатным сделать этот век.
Своей великой родословной
Не знает  русский человек.
Но правда хлынет через книги.
И тыщи лет войдут в печать.
Мы нынче - в Риге, значит, в Риге
Изданье будем зачинать.

И царский тезка славный ратник
С локтя намерился вставать.

– Лежи, Иван-первопечатник,
Чтоб завтра выше мира встать.
Я мастеров тебе рукастых
Пришлю в артель. Что хошь, проси!
Таких, как ты, людей лобастых
Лелеять надо на Руси.
Мы удивим планету снова…

Поднял свой посох Иоанн.


– За нас пойдет сражаться слово –
Родное детище славян.
Мосты метнем от века к веку.
И примем русов в русский дом.
Под мировой  библиотекой
Заложим наш, этрусский, том,
Чтоб не качалось мирозданье,
Да чтоб не лез в герои жид…
Живи, Иван! Забудь, что ранен, –
За это сын мой отомстит.

* *
Не смог трилогию Толстого
Перечитать я – бросил в печь.
Пылай, предательское слово
И очернительская речь.
Несут кочевники  планеты
Мираж убийственных пустынь:
И что ни день, то – грязь навета,
И что ни век, то – казнь святынь.

Горят Ливан и Палестина.
…Афганистан, Белград, Ирак…
Послушна власти жидовина
Лавина натовских вояк.
Когда зачистит все народы,
Их глобалистская орда,
Тогда бродячая порода
Провозгласит тримф жида.
Глядишь, и новый реформатор
Картину выставит свою,
Где наш последний император
Кончает всю свою семью.
Уже не посох, а, к примеру,
Он черный маузер берет
И с криком: «За царя! За веру!»
Весь род романовский кладет.
И ведь найдутся легковеры
И покачают головой:
Того.., мол, Грозный и Петр Первый...
И даже – Николай Второй…

Да, угодила, верьте слову,
Под перестроечный каток
Страна от Рождества Христова
И  вот до этих самых строк.
И на пузырь в навозной мути
Нам заменили небосклон.
И Пушкин будет, как Распутин,
На грязный мат переведен.
За пять столетий круг замкнулся,
И ересь вылезла во власть.
И там, где Грозный лишь споткнулся,
Нам уготовано упасть.
На «мало…», «бело…» и «велико…»
Страна разорвана по швам.
Икон растерянные лики
Исходят миррой по церквам.
И все, как встарь. И встарь, как ныне.
И как ни гнали их взашей,-
Теперь в Сибирской Палестине
Кочевный рыщет иудей.
И, как Россия, Русь разъята.
С Победоносцем связи нет.
В Ливонии гуляет НАТО.
А президент, что резидент.

Сопит восторженное скотство,
В Андреевский сморкаясь флаг.
И планетарное господство
Чеканит доллары и шаг.
Но виден знак небесной силы.
Совпала, кажется, не зря
Колонизация России
С канонизацией царя.

Гремят неслышимые грозы.
Бежит невидимая  тень.
И снявши лживый фильм о Грозном,
Внезапно умер Эйзенштейн.
Не забывай о царском гневе.
Не лицедействуй как-нибудь.
…И с тронной роли Евстигнеев
Уходит в свой последний путь.
Царь правды строго ложь карает,
Казнит, по правде говоря.
…Михайлов чуть не умирает,
Сыграв умершего царя.
Маячит жизнь и сцена краем.
И зал от страха полупуст.
И горловая кровь смывает
Коросты слов с дрожащих уст…
Но залечив молитвой рану,
Сумел артист уразуметь,
Что образ Грозного Ивана
Не принимает слово «смерть».
На перепутье сшиблись узком.
Ну, что задумался, народ?
Пойдешь за Грозным – будешь русским,
А не пойдешь – пойдешь в расход.

* *
Но оглянуться нам не поздно,
Чтоб в гордом прошлом увидать,
Как нам на помощь витязь Грозный
В Молодях собирает рать.
И двести тысяч иноверцев
Нам застят копьями зарю.
Давай рванем, соотчич, сердце, –
Себе поможем и царю.
В ливонских сечах поредели,
Как видишь, русские полки.
         Но все же Балтию надели
         На кол опричный мужики.

Иван-царевич пригодился.
Спиной – к спине с отцом- царем.

– Сын, ты воителем родился,
С тобой Девлета разобьем.
Ты мне несешь удачу в битве,
Когда летишь, вражин  рубя,
Но все же каждый раз в молитве
Я изнываю за тебя.

– Скажи, отец, татары с Крыма
Нам мстят за Астрахань, Казань?

– Там воду мутят караимы.
Но Бог не в силе – в правде, Вань.
В Крыму – осколки Каганата,
Потомки выбитых хазар.
Их Святослав не всех когда-то
Успел поставить под удар.
Они в Литве пускали корни
И в Польше бурно проросли.
И к нашей тянутся короне
Со всех закраинок земли.
Так было исстари, от веку,
Что племя русов шло вперед,
Как подобает человеку,
А кто-то шел наоборот.
И прыгнув к русу на закорки –
А рус, он добр, как ты, Иван –
Ловкач на нем катился с горки,
И даже в гору – на Сиян.
И в том божественная правда,
Что человечество без нас
Так и не вышло бы из стада,
И не сложило б пары фраз.
За человечность в человеке
Наш перед Господом ответ.
В томах моей библиотеки
Отыщешь вечный  русский след.
Я всю планету вижу зараз,
В моих руках – земной союз.
Я даже в вольном слове «парус»
Читаю «ар» и слышу «рус».
…Папирус – «свиток русов» будет.
Коран – «нарок», читай – завет.
А Будда – тот, кто совесть будит.
А карма – «мрак», и в этом – свет…
И мы за этот свет, Ванюша,
Что в наших душах и очах,
Как на скрипящих волокушах,
Планету тащим на плечах.

– Но двести тысяч стрел и сабель,
Когда навстречу полетят,..
          Как мы под ними не ослабнем?
Ведь нас-то - тысяч пятьдесят.


– Молись, мой сын. Христос поможет.
Мы скифской с ним, одной, крови.
И если я погибнуть должен,
То заклинаю: ты живи.
И царствуй так, чтоб каждый прадед
В проем небесный видеть мог,
Что, как и прежде, сила – в правде,
Поскольку  только в правде – Бог.

* *
В ночную тучу месяц скрылся.
И ханы, выйдя из шатров,
В бока пиная спавших крымцев,
Сошлись на свет больших костров.
Там в кольцах бдительной охраны
Держал совет Девлет-Гирей.
А вкруг него вились османы,
И уж, конечно – иудей.

– Мы прошлым летом жгли столицу,
А вон она – стоит опять.

Окинув гневным взглядом лица,
Девлет вцепился в рукоять.

          – Да, снова Русь под сапогами.
Но помню я: в такую ж рань
Татары сами помогали
Царю-Ивану брать Казань.
А как он долг простил Ливони!
И в  Нарву въехал  без трудов.
И вслед за Нарвой добровольно
Склонились двадцать городов.
Везде оружием он брякал,
         А добротою покорил.
         Прогнал из Полоцка поляков,
         Но соболями одарил.
И у меня такое чувство,
Что нами вновь не будет бит.
И от бухарского Кучума
Еще Сибирь освободит.

– Раввинов надо было слушать, –
Ввернул картаво иудей.
– Покуда веру не разрушишь.
Не одолеешь и людей.

– Я знаю вас, жрецы обмана,
Умельцы вы душить народ
Да выворачивать карманы
И лить свинец горячий в рот.
То иго не было татарским,
Его и не было совсем.
Но вы, жиды,  хлыстом османским
Сдирали подати со всех.
А если звякнули оковы,
То не удержишь мужика.
И в раз на поле Куликовом
Легли наемные войска.
Язык обрезать гольденманам, –
У них лишь подлость на уме.
А я хочу понять Ивана,
Чтоб свет увидеть в полутьме.
Зовем его – «кровавый деспот»,
А кровь с него – живой водой.
Помазанник…Священнодейство…
А вдруг и вправду он святой?

– Еще ты вспомни Святослава,
Вот тоже было божество…
И печенеги пили славу
С вином из черепа его.

Дивей-мурза расхохотался,
Косицу злобно закусил:

– Мы здесь затем,  чтоб земли ханства
Раскинулись по всей Руси.
Нас втрое больше. И Ногая
Затмит им конницей рассвет.
Да русских конскими ногами
Мы, как траву, сомнем, Девлет.

Матерый хан в гляделках узких
Запрятал страх звериный свой.
Он знал: нельзя повергнуть русских
Вооруженною рукой.
И мало проку от набегов.
Давно галоп сменила рысь.
Склонится Русь, как ветвь под снегом,
Чтоб сбросить и рвануться ввысь.

…Глаза продрали утром крымцы,
И накатил на них дурман.
Шныряют сумерки, как крысы.
И в башни прячется туман.
И кони жмутся боязливо.
И повод валится из рук.
Еще вчера здесь даль сквозила,
А утром город вырос вдруг.
И сквозь бревенчатые стены
Бойницы стрелами глядят.
И с крыш течет кровавой пеной
Рассвет, похожий на закат.
От русской чуди холодея,
Дивей-мурза глаза протер
И на доклад к Девлет-Гирею
С испугу бросился в шатер.
Хан полог сдвинул, да как ахнет:

– И под Казанью город рос…
Где русский дух, там смертью пахнет!

А ветер  клич славян донес.
И Русь с ордой  столкнулась снова.
Несется смерть на лошадях.
Широко поле Куликово,
Да шире будет в Молодях.
И вот за дальним перелеском
Уже, искря, скрестилась сталь.
И верно, вспомнила о Невском
Копьём пронизанная даль.
И вот уже с другого края
Удар опричный нанесен.
И крутит конница Ногаи,
Зажатая со всех сторон.
Копыт несчитанные тыщи
То бьют на месте, то – в намет.
Враги в смятенье выход ищут
И мчат на город без ворот.
Но разомкнулись стены разом.
И встали лучники в натяг.
Померк в предсмертном вое разум.
И распахнулся русский стяг.
И с места снялся Гуляй-Город,
Что на ходу колесном был,
Удавом сжался, будто горло
Ногайской коннице сдавил.
Снаружи копьями ощерясь,
Внутри принявши на ножи,
Валили всадников, как челядь,
На поле дикое мужи.
Скользили лошади на крови.
В колесах путались тела.
И стебли втягивала в корни
От человечины трава.
Лихой опричник через муку,
Пересыпая матом речь,
Искал отрубленную руку,
Чтоб взять из мертвых пальцев меч.
А князь Димитрий Хворостинин,
С полком прорвавшись на закат,
До поясниц раздвоил спины
У неприятельских засад.
И день сгорел, как вздох короткий.
И ночь кинжалом обожгла.
Заря стрелой застряла в глотке.
По головам победа шла.
И в этой рубке многодневной
Снопами падали бойцы.
Живых сжимали с бранью гневной
В своих объятьях мертвецы.
И царь Иван с Иваном сыном,
Пусть не в Филях, но в Молодях
Собрал совет и посох двинул:

         – Не засиделся ль хан в гостях?
Уж третий день грохочет битва.
И кони мрут. И тает рать.
И губы высохли молитвы
Одни и те же повторять.
Не полонить Девлет-Гирея,
Уж он бежит, вцепясь в узду.

Но можно взять Теребердея.
И надо взять Дивей-мурзу.

В ночном тумане Гуляй-крепость
Махнула, словно волчий хвост,
И перекрыла скрытно местность,
Считай, на десять полных верст.
И ослепило крымцев солнце,
И затянуло в невода.
И от ударов черных сотен
Легла визжащая орда.
И в ярой сече матерея,
Иван-царевич напоказ
Засек мечом Теребердея,
Отцовский выполнив приказ.

С зарей, как с раной, день свыкался.
Привычно было помирать.
И даже ворон не боялся
Еще моргавший глаз клевать.
Как шапки, головы сшибая,

С мечом кровавым на весу
Опричный молодец Шибаев
Заполонил Дивей-мурзу.
И бросив строй турецких пушек,
Текли ордынцы до границ.
И кровь хлестала через уши
От стрел, застрявших меж косиц.

Кричать «Виктория!» не надо.
Не по царю не здешний слог.
Победу одержала правда,
Покуда в русской правде – Бог.
Не зарастет для нас годами
На Куликовом борозда...
Но только здесь, под Молодями,
Разбилась вдребезги орда.

* *
Не тешит царская забава –
Сидеть в палатах да дворцах.
Высоким ростом, статью, нравом
Иван-царевич весь в отца.
В прямую душу, в ум кипучий
Вобрав сокровищницу книг,
Перешагнув Урал могучий,
В Сибирь он мыслями проник.
Такие ж там и дни, и ночи,
Размах лесов и красота.
И как гигантский позвоночник –
Извив Уральского хребта.
Сибирь и Русь на белом свете,
Как в колыбели - близнецы.
Их, словно чаши, на планете
Несут гранитные весы.

– Отец! – Иван воскликнул с чувством, –
Благослови на дальний путь.
Хочу бухарского Кучума
Обратно в Азию столкнуть.

– Задора больше, чем нахальства.
Хвалю. Умён не по годам.
Пора кончать с кучумским ханством.
Сибиры не чужие нам.
Они давно меня просили
Взять под защиту их края
И дать отпор кочевной силе,
Да все никак не слажу я.
То юг, то запад копья точит,
То изнутри измены рвут.
А пес бухарский, между прочим,
Кучумка – ставленник иуд.
Давно настырный дух библейский
Нарушил Азии покой,
И кроме власти иудейской
Нет в Самарканде никакой.
Намять бока Кучуму надо.
Чтоб не совался в нашу ширь,
Да чтоб сибирским каганатом
Не стала русская Сибирь.

И царь, обняв за плечи сына,
Сопроводил в предел земли,
Где мать его, Анастасия,
И братья с сестрами легли.

– Твой старший брат в реке загублен.
Сестер я в зыбках схоронил.
Наш царский род под корень рубят.
От яда мать лишилась сил.
И Федор мал еще годками,
Да и хворает сильно он.
А если ты уйдешь за Камень,
Я на кого оставлю трон?

– Орда разбита, слава Богу.
Ливонский вырублен упырь.
Теперь меня зовет дорога
Далеких пращуров – в Сибирь.
Ты говорил, что предки наши,
Пробив заслон лесов глухих,
Прошли на дым вулканных башен,
Где океан их встретил, тих.
И сам в твоей библиотеке
Читал я, как в морской отлив
Они, как  в греки, шли в ацтеки,
Держали путь через пролив.
Сибирь…и дальше край без края
Обжили русы навсегда.
От нетерпения сгораю
Пройти стопами предков…

– Да.
Великий долг исполнен свято.
И дети Бога все прошли.
И были многие распяты
На вечном поприще Земли.
Сровнялись древние могилы
Под грузной времени пятой.
Но мы должны набраться силы,
Чтобы продолжить путь святой.
Насчет Сибири ты не промах.
Но все уже решилось так:
Собрав казаков в волжских поймах,
В Сибирь отправится Ермак.

– Герой ливонский!

– Да, ты помнишь.

– Крепка казацкая башка!


– Его ты к осени догонишь,
Когда захочешь, в три прыжка.
Возьмешь опричников веселых,
Пойдешь глядеть за перевал,
Чтобы Ермак в таежных селах
Бескровно веру насаждал.
Сейчас, – и царь взглянул на сына, –
Ты здесь нужней, чем в стороне.
Из Рима едет Поссевино,
И переводчик нужен мне.
Антоний – злобный бич народов,
Напиться крови он непрочь.
На нем – убийство гугенотов,
Варфоломеевская ночь.
За ним – тень виселиц скрипучих,
Дым инквизиторских костров.
У Ватикана нету круче
И кровожаднее послов.

И сын главу склонил послушно
И улыбнулся невзначай:
Посол из Рима – это скучно,
Зато потом – Сибирский край.

* *
И прибыл гость. И в дар Ивану
Привез заморского вина.
Пускал словесные туманы,
Что вера, мол, у нас одна,
Что Ватикан в ней – пастырь главный.
Но тут царевич неспроста
Ввернул:
– Из веры православной
Растет учение Христа.

И было Грозному отрадно.
Наследник бил наверняка,
Мол, тыщи лет славянской правде,
А христианству – лишь века.

– …Наш Иисус, как православный,
Рожден, тем более, воскрес.
И согласись, посол лукавый,
Что коловрат похож на крест.

Запив пирог медовым чаем.
И остужая жаркий спор,
Довольный царь прервал молчанье
И сам продолжил разговор:

– Мы в вере разно преуспели.
Все дело, друг Антоний, в том,
Что перед Богом вы присели,
А мы стоим перед Христом.
Он вырос в Скифской Галилее
На православном молоке.
И знаешь сам, что от еврея
В нем только гвоздь в его руке.
И ты особо не усердствуй,
Да за собою не зови.
У нас христовый образ – в сердце,
А православие – в крови.
У Русалима – русский корень,
И он – на нашенской земле.
К нему жидки приткнули с кровью
От Иеговы слог «Ие».
Сожрали правду мировую
И пишут летопись бродяг.
Жиды с историей воюют,
Она – их кровный смертный враг.
Сожгли станок печатный в Риге.
Едва успев спасти набор,
Я издаю в столице книги,
Где им зачитан приговор.

А гость уступчиво и чинно
Просил попробовать вина.
Ивану старшему горчило,
А младший чарку пил до дна…

Венецианской Синьории
Успел Антоний доложить,
Что хорошо поговорили,
И Грозному не  долго жить.
Но первым слег царевич тяжко.
И тело язвами пошло,
Росло и лезло из рубашки.
И, вздувшись, лопнуло чело.
Царя тоска взяла за горло.
Ушел бы с горя в монастырь.
Но Ермачина  через горы
Прислал гонца: «Твоя Сибирь!».
Вложился посох в руки-плети,
Поднял царя и с ним – венец.
Непобедим на сей планете
Святой Руси святой отец.

* *
Сибирь теплела под снегами,
Вставал на цыпочки Урал,
Когда Свиридов на органе
Ивана Грозного играл.
Россию тайна поразила:
Она не знала столько лет,
Что царь был первый композитор,
И первый царственный поэт.
Стонал аккорд в надрыве лобном,
Рыдали в дрожь колокола.
И Русь Святая в платье скорбном
За звоном, как монашка, шла.
Леса заламывали ветви,
Листву роняя, как из рук.
И реки музыку столетий
Струили с севера на юг.
На нотном стане воскресало
Из незапамятной дали
Небесное по вере царство
В одну шестую часть Земли.
Какой простор для музыканта,
Когда под клавишей одной
Указом царского таланта
Весна играла над Москвой.
А под другой – Сибирь сияла.
Цвела Варяжская заря…
Святая Русь брала начало
Из сердца Грозного царя.

Державный лик глядит с иконы
Смиреньем верных окормля.
И всю страну сегодня кормит
Сибирь – Иванова земля.
Ты руку дай опричной длани
За превеликие дела,-
Ведь Русь тогда, при Иоанне,
Европу вширь переросла.
Он ввысь кресты поднял на храмах
И – полтораста городов.
И, как весною моют рамы,
Отмыл Отчизну от врагов.
Но вновь жидове-олигархи
Россию режут на куски.
И русский дух хрипит на плахе.
Слабы без веры мужики.
От поколенья к поколенью
Нам все трудней ряды сомкнуть.
Идет народоистребленье.
И брызжет кровью русский путь.
Опутанный  библейской сетью,
Весь мир барахтается в ней.
В элиту рвутся «люди смерти».
И нужен новый Моисей.
Но кто единожды предавших
Возьмется к Богу вновь вести?
Они надежд не стоят наших.
И нет им Божьего пути.
Две тыщи лет – довольно сроку.
И приговор уже готов –
Пусть будет черту одиноко
Без Богом проклятых жидов.

Набатом в наше поколенье
Звонит, как в колокол, звонарь.
Омыт слезами искупленья,
Встает над миром светлый царь.
С тобою, русским человеком,
Прямую речь ведет о том,
Чтоб ты в его библиотеку
Свою судьбу вложил, как том.
Даст Бог, и мы за Русью следом
Ценою жизни подтвердим:
Россия – Родина Победы
И наш народ непобедим!






Отзывы и рецензии